Интервью

Уйти, чтобы вернуться

Он ненавидит войну. С детства не любит военную форму и вообще муштру, хотя более 30 лет тому назад во время службы в армии был отличником боевой и политической подготовки. И только потому, что всегда старался все выполнять честно и безупречно. Инженер-автомобилист по образованию и призванию, для души Дмитрий Забаштанский выбрал еще и журналистское поприще и затем на протяжении нескольких лет удачно сочетал приятное с полезным — в «Газете по-киевски» вел спецвыпуски по автомобильной тематике, в нашем «Вестнике»  освещал множество актуальных тем, где о серьезных вещах рассказывал легко, непринужденно, тем и интересно. А когда враг ступил на родную землю, вчерашний активист Майдана, который в самом его аду получил ранение, ни на миг не задумываясь взял в руки ненавистное ему оружие и в составе батальона «Киевская Русь» отправился в зону антитеррористических действий. После выхода из Дебальцевского окружения и лечения в госпитале  внештатный автор «Вестника» согласился выступить в непривычной для него роли.


В.Дмитрий, наверное, едва ли не с каждым случаются события, даже мгновения, после которых человек условно делит свою жизнь на «до» и «после».

Д. — Вероятно, ты хотела услышать, что для меня таким «до» была жизнь до войны, а «после» — выход из Дебальцевского котла. В определенной степени это так. Однако все это производные. Главным же событием в жизни считаю свою женитьбу. Мир тогда изменился, и слово «ответственность» навсегда вошло в мое сознание. Однако вместе с женитьбой я получил пожизненную любовь и поддержку жены Ирины, так что не жалуюсь. Конечно, эти нежность, теплоту и невероятную заботу, подкрепленные и морально, и материально, я все время ощущал на войне.

В.Если бы ты мог повлиять на ход операций, в целом военных действий, хотел бы каким-то образом изменить их?

Д. — Я вообще человек не военный. Долго не мог понять, как работает тактика. Ну такая, самая простая, на уровне небольшого пехотного подразделения. Кто, куда и каким образом должен передвигаться во время боевого столкновения —
до  меня не доходило. Зная, что на войне эта наука не только пригодится, но и просто необходима, в так называемой учебной дислокации перечитал много инструкций по тактике ведения боя. Однако составить целостную картину никак не мог. Практика, дополнив теорию, расставила все по местам, и теперь могу смело заявить, что я уже что-то  в этом деле соображаю. Но относительно планирования крупных военных операций я не знаток, поэтому сегодня, конечно, не могу дать никаких полезных советов. Кроме одного, очевидного для всех: изменения в работе штабов крайне необходимы. Не нужно быть великим стратегом, чтобы понимать простые и очевидные вещи. Нельзя отдавать инициативу. Даже если мы не наступаем, а только обороняемся, инициатива должна быть у нас. Сейчас, к сожалению, в конце концов, как и было с первого дня военных действий, инициатива в руках врага, и мы повсюду опаздываем — по меньшей мере на шаг, тратим время и силы на «затыкание дыр» и лишнюю суету. Изменения крайне необходимы, и как можно быстрее, потому что вследствие такой «работы» командования оно теряет авторитет среди бойцов.

В.Ощутил ли ты вместе со своими боевыми побратимами за время службы, как изменилось отношение к армии и к тем, кто воюет в АТО, со стороны государства, командования, волонтеров, простых  граждан?

Д. — Отношение со стороны государства  осталось таким, каким было и раньше. Государство нам дало оружие. Сколько можешь, столько и бери.  Я даже знаю случаи, когда бойцы травмировались в несложных условиях, скажем, соскакивая с «брони», из-за того, что были слишком перегружены, обвешаны оружием и зарядами. Почти все остальное, что мы имеем в условиях АТО, — заслуга волонтеров, наших друзей и родственников. Мы все: участники боевых действий, волонтеры, граждане, помогающие армии, — одно целое, отдельно нам в этой войне не выжить. Это — аксиома.

Что касается отношения граждан к бойцам ВСУ, то оно очень зависит от гео-графии. Я ощутил эту «ватную» границу приблизительно на полдороге из Артемовска в Дебальцево. В Артемовске — обычные нормальные люди, как и по всей Украине, в поселке Луганском — школа, где все надписи, учебники, тетради, словом, абсолютно все — на украинском языке. Здания, дома и усадьбы вокруг — аккуратные, убранные, ухоженные. Видно, что люди заботятся о земле, на которой живут. Кстати, потом та школа была сожжена вражеской артиллерией... А вот уже в Дебальцево картина другая. Много домов в таком состоянии, что сразу не поймешь — то ли снаряд попал в этот дом, то ли он таким был всегда. Если ворота посечены осколками — значит, усадьба пострадала от обстрелов. Если следов осколков нет — значит, так и жили себе в руинах. Вероятно, еще с того времени, как в тридцатых годах прошлого века в эти края на место погибших от голодомора людей переселили бродяг, эта земля так и не стала для них родной.

В.Какие настроения у местных жителей?

Д. — Если ты имеешь в виду жителей Дебальцево, то настроения у большинства из них не проукраинские. Кстати, за три дня до окружения для горожан организовали автобусные рейсы, чтобы те, кому дорога жизнь, могли выехать в безопасное место. Интенсивность артобстрелов со стороны российских войск была очень высокой, и все понимали, что нас ждет масштабная военная операция. Так что желающие  выехали. Но автобусы тогда поехали полупустыми, а оставшиеся жители еще не раз удивляли нас количеством «ваты» в головах. Ну, например, внезапный артобстрел: мины падают прямо на позицию, обустроенную на краю села. Все бойцы спрятались в импровизированные укрытия, и вдруг мы видим — местный везет на тележке бутыль воды для коровы. Мы кричим ему, чтобы прятался, а он говорит, что ему эти мины по..., и вообще все ему по... Так они и живут, если на все им наплевать: и на землю, и на страну, и на жизнь...

В.Говорят, человек по-настоящему раскрывается именно на войне.

Д. — Считаю, что такое утверждение ошибочно. Это скорее романтизация вынужденных убийств и трудностей, которые выпадают на долю людей, втянутых в любую войну. Сама жизнь постоянно втягивает человечество в испытания, требующие проявления лучших качеств: мужества, сообразительности, самопожертвования. Было бы хорошо, если бы народ научился не добавлять к этим испытаниям еще и войну. Но если она уже есть, то должен признать — да, «больные» симулянты у нас были. Были и те, которые демонстративно пренебрегали опасностью, и те, которые не стыдились своего страха (и это естественно — пули не боятся только глупые), но дело свою выполняли достойно. На вой-не, в бою — это очень надежные люди.

Те бойцы, которые уже прошли «огонь, воду и медные трубы», знают, что война — это работа. Если делать все по правилам, то  все будет хорошо, нечего бояться, потому что уже ни свободы, ни достоинства нашего врагам не отнять.

В.Существует ли на войне мужская дружба, взаимовыручка? Как она проявляется в чрезвычайных ситуациях?

Д. — Да, конечно, на войне дружба — прежде всего. А взаимовыручка — это вообще понятие аксиоматическое, без нее в армии — никуда. Именно взаимовыручка является основной силой подразделения. Недаром говорят, что  один в поле не воин. Так оно и есть.

В.Ситуация, в которую вы попали в Дебальцевском котле и самостоятельно принимали решение, в очередной раз доказала, как, к сожалению, не дорожат жизнями своих людей командование, руководство страны. А ты, подлечившись, снова готов защищать в том числе и тех, кто не думал о твоей защите. Все забылось или это и есть патриотизм?

Д. — Да, готов, и не только я. Патриотизм? Конечно, ведь Украина заслужила право жить счастливо. Но не только патриотизм заставляет нас снова идти на передовую. Ты знаешь, это, возможно, самое сильное впечатление от войны — видеть, как россияне обстреливают жилые кварталы городов и сел, как от снарядов разлетаются на щепки и полыхают хозяйственные здания, на строительство которых тратились годы или десятилетия. Бабах! — и нет у тебя ничего, кроме груды битого кирпича во дворе, а возможно, нет ни тебя, ни твоей семьи. Мы осознаем: если сегодня не противостоять врагу на востоке, то он уже завтра будет стрелять по нашим семьям, по нашим домам, школам и детсадам на западе, севере и юге. Так что надо воевать. Что касается беспомощного руководства, то мы ничего не забыли, спросим, но не сейчас. Хоть, возможно, в Киеве это и не ощущается, — враг уже возле наших ворот, это сейчас наша главная проблема. Все остальное — после победы.

В.Как на войне меняется человек: его взгляды, убеждения, переживания, насколько приоритетнее становятся те или иные ценности и наоборот?

Д. — Разумеется, война меняет людей. Меняет по-разному, и, как правило, внешне это не очень заметно: кто был спокойный как удав, таким и остается, нервные продолжают нервничать, но уже осторожнее, веселые и говорливые веселятся и дальше, но знают меру своим шуткам. Первый же артобстрел все меняет. Как говорил Аль-Капоне: «Пуля много чего меняет в голове, даже если попадает в зад». А снаряды и мины намного больше пули, так что и изменения масштабнее. Невозможно передать впечатление того, кто находится под артиллерийским обстрелом, тому, кто в такую неприятность не попадал. Можно снимать это на видео, показывать по телевизору, но не будет там и сотой доли правды. Еще никогда не было так, чтобы, просматривая выпуск новостей из зоны боевых действий, кто-то возле телевизора был контужен.

А изменения в характере человека, который уже на войне прошел хотя бы одно боевое крещение, больше всего заметны в способе принятия им решений. Во всем, что касается безопасности, стрельбы и т. п., решения принимаются очень быстро, без обсуждений, можно сказать, мгновенно. А бытовые, даже самые простые вопросы, иногда загоняют человека в ступор. Недавно просматривал фильм «Властелин бури» о войне в Ираке. Там есть сцена, смысла которой я раньше не понимал. Молодой мужчина вернулся с войны, ходит с женой и ребенком по супермаркету. Женщина просит его купить хлопья — сухой завтрак. Парень подходит к длиннющей полке с продуктами и замирает. Он еще недавно по десять раз в день вынужден был принимать решение, жить ему или не жить, а здесь надо сделать «важный» выбор, какой именно купить сухой завтрак. Теперь таких людей можно встретить и в наших супермаркетах. Их несложно отличить в толпе — немного растерянные, они наслаждаются тишиной. Да, весь этот городской шум для них — на самом деле приятная тишина, потому что когда нет взрывов, это и есть тишина и покой. Все остальное — мелочи.

В.Война, даже такая бессмысленная, закаляет человека, делает его сильнее, мудрее или наоборот?

Д. — Это не дело войны — делать человека мудрее. Только от него самого зависит, какие изменения произойдут под давлением войны. Кто-то меняется в сторону добра, учится прощать и ценить жизнь, а кто-то озлобляется и ищет во всем негатив. Есть и много таких, кто не мудрствует, а просто заливается водкой.

В.Может, вспомнишь случай в зоне АТО, который перевернул твое сознание или стал серьезным уроком?

Д. — При такой концентрации опасностей, которая есть на передовой, каж-дую минуту получаешь урок — тысячи уроков в день. Ведь гибнут люди. На твоих глазах становятся калеками юные ребята, практически твои дети, которые еще не нюхали жизненного пороха. Конечно, такие «уроки» переворачивают сознание, ложатся рубцами на сердце. Но само определение защитника, по моему мнению, предусматривает защищать своих родных, знакомых не только физически, но и морально, насколько это возможно, от информационных подробностей военных потрясений.

В.В ответах на целый ряд моих вопросов ты как умелый тактик избегал рассказа о том, как вы выходили из окружения с Дебальцевского плацдарма. Тогда вопрос напрямую: расскажи, как это происходило на самом деле?

Д. — Возьми карту или открой ее на компьютере и посмотри на юго-западную окраину Дебальцева, найди там поселок Коммуна. За западной окраиной Коммуны, в сторону Калиновки, Углегорска и Горловки, была наша позиция. Мы хорошо видели дорогу, по которой к селу Логвиново россияне гнали технику. Такого количества танков я раньше никогда не видел. Даже в кино. Наша артиллерия просто не успевала стрелять, потому что  количество целей в разы превышала наши возможности — и это только на одном участке обороны. Численность оккупантов просто поражала. Думаю, в те дни под Дебальцево россияне согнали всю имеющуюся технику, полностью оголив другие участки фронта. Все время, круглосуточно, работала артиллерия врага, которая количественно значительно превышала нашу. Только 15 февраля с 24.00 наступила тишина. Но уже через час обстрелы возобновились.

17 февраля мы получили сообщение, что ночью идем на прорыв. Поскольку все прослушивалось, маршрут движения в радиоэфире не объявлялся. Даже мобильная сеть была сломана, а нам на телефоны приходили сообщения провокационного содержания с номеров, которые невозможно было определить.

Почти вся наша техника к тому времени была уже или уничтожена, или повреждена артиллерией врага. Ехать могли только автобус ПАЗ и один грузовик. Загрузив боеприпасами, мы потихоньку выкатили их за пределы позиции и стали ждать проводника, который укажет нам согласованный маршрут движения. Ждали всю ночь, но проводник так и не появился. Все мы хорошо осознавали, что на рассвете наша позиция превратится в месиво земли, снега и...мяса, так что вечером каждый на всякий случай простился с самыми родными людьми, вкладывая в краткое содержание эсемесок чрезвычайно много, возможно, все то, что не говорил даже на протяжении жизни. До рассвета оставалось полтора часа, и мы решили идти без проводника. На позиции оставили все. Чтобы максимально себя разгрузить, из средств защиты взяли только каски и автоматы. Даже пластины из бронежилетов вынули, обвешавшись вместо них магазинами для автоматов. На мне лично их было 12 штук весом около килограмма каждый. Чтобы не выдать себя, ехали не включая фар, в полнейшей темноте, поэтому передвигались медленно. Однако и это не помогло — сначала враг повредил грузовик, а потом и автобус. Дальше отправились пешком, образовав цепочку с расстоянием между бойцами метров по 20 — 30. Через полчаса мы были в пункте сбора «Поляна», но лагерь оказался пустым — все уже ушли. Пока проходили через лагерь, артиллерия врага «накрыла» нас несколькими волнами огня. К счастью, там было много блиндажей, в которых спаслись. Спустя некоторое время через оставленную позицию нашей артиллерии  (все пушки были разбиты) мы вышли на край заснеженного поля. И здесь стало понятно, что выходить в чистое поле, когда уже рассвело, — это почти самоубийство. Однако оставаться там до следующего вечера — это была уже верная смерть, поэтому мы пошли по полю. Как мухи по белой скатерти. Мы приблизительно определили по карте, где врагу выгодно поставить засады, и попробовали пройти между ними, но не совсем удачно: уже через полчаса нас заметили и открыли огонь. Пятнадцать минут передвижения среди взрывов, — и вот мы уже зашли за холм, который прикрыл нас от артиллерии.

Так, маневрируя, используя рельеф местности, мы и передвигались: от засады к засаде. Уже через полтора часа догнали наши колоны техники: характер местности ограничивал им возможности маневра, так что они тратили на каждую засаду намного больше времени, чем пехота. Дальше мы шли почти параллельно, отбивая врага общими усилиями. Когда пересекли реку Скелевую и я увидел обустроенную позицию с украинским флагом, понял: это уже Мироновское. Позади — 30 км пути. Ущипнул себя, чтобы убедиться, что не сплю, и сразу же включил телефон (перед выходом для безопасности мы отключали связь). Хотел крикнуть жене: «Я живой!», но  вместо этого тихо прошептал: «Я вышел! Все вышли». Она как раз вместе с моими бывшими коллегами из «Газеты по-киевски» принимала участие в пикете возле Генштаба Минобороны Украины и увидев, что высветился мой номер, хотела как можно скорее снять телефонную трубку, но смартфон никак не слушался заледеневших на морозе пальцев. Секунды показались вечностью.А потом — долгожданное облегчение. Участницами пикета в подавляющем большинстве были жены бойцов 128-й бригады, так что известие, что из Коммуны вышли все, никто не остался, всех успокоило.

В Мироновском выходивших из окружения бойцов встречали машины медпомощи — было много раненых, и транспорт подразделений, чтобы забрать своих солдат к месту дислокации. Я вышел к Мироновскому в 8.30, а уже через 2 часа был в передвижной бане, организованной волонтерами. Такого блаженства после нее я не ощущал еще никогда в жизни...

В.Ну если так, то для полного «хеппи-энда» расскажи читателям почти анекдотический случай о нашем «Вестнике» на войне.

Д. — В последний день нашего пребывания в поселке Коммуна артиллерийский огонь россиян в полдень достиг апогея. Под прикрытием обстрела враг мог атаковать, поэтому посты нуждались в усилении. Итак, я и танкист Гриша (уже без танка) заняли позицию на одном из постов в бухгалтерии консервного цеха. Крыши там не было со вчерашнего дня, окна повылетали еще раньше, все вокруг свистело и падало. Гриша звонит по телефону домой, прощается. А я, удобно устроившись у окна, думаю: надо что-то почитать, вон какая груда книжек и бумаг. Подтянул стволом автомата журналы, смотрю — «Вестник» лежит. Раскрываю — материал о гастрономическом туризме, который я писал в 2013 году. Гриша как раз закончил разговор, показываю ему свою статью.  Он аж повеселел: «Знать бы, что выживем, попросил бы у тебя автограф на этом «Вестнике». Так что я пообещал Грише кучу автографов и пол-литра сразу, как только удастся выйти из окружения. А уже когда вышли, выпили немного грузинского коньяка, и обошлось без автографов...


Беседовала
Лариса САЙ-БОДНАР

 

«Горячие линии»

Дата: 15 ноября, четверг
Время проведения: с 14:00 до 16:00
Контактный номер: (044) 501-06-42